Александр Дюма провёл год в России (1858—1859). Документы и материалы об этой поездке опубликованы в одном из томов «Литературного наследства», посвящённом русской культуре и Франции. Но среди материалов не было письма из Астрахани. Оно появилось в книге о Дюма французского писателя Андре Моруа, девяносто девять лет спустя после того, как было написано.

Письмо Александра Дюма интересно прежде всего тем, что рассказывает о том, что увидел французский писатель в Поволжье, особенно в Калмыкии.

В Астрахани писатель пробыл с 14 по 22 октября 1858 года, то есть немногим более недели. В один из этих дней и написано было нижеследующее письмо Александра Дюма-отца к Александру Дюма-сыну. 

Дорогой мой сын! Твоё письмо догнало меня в Астрахани. Локруа сказал: «Из Астрахани не возвращаются». Был момент когда я подумал, что Локруа — пророк из пророков. Момент, когда мне показалось, что я заперт здесь на всю зиму. Но успокойся, завтра я отправляюсь в путь.

Хочешь ли ты получить представление о путешествии, которое я совершил?

Возьми карту России — не пожалеешь. Тебе известен мой маршрут до Москвы и я постараюсь больше о нём не говорить. На пути из Москвы в Бородино ты увидишь две скрещённые сабли. Так знай же, что здесь произошла знаменитая битва 1812 года. Из Бородино — в Москву, из Москвы — в Троицу. Ты найдешь Троицу поднявшись на север. Возле изогнутого озера, изобилующего сельдью. Ты ведь знаешь, что я люблю селёдку, и потому, не удивляйся, что я ездил в Переславль, чтобы полакомиться ею. Из Переславля — в Апатино (не ищи не найдёшь). Это имение в тридцать тысяч арпанов, не стоящее того, чтобы быть обозначенным на карте России. Из Апатина — в Калязин (ты найдешь Калязин на «матушке» Волге, как говорят русские, они ещё не настолько хорошо говорят по-французски, что бы знать: что по-нашему Волга — мужского рода). Из Калязина — в Кострому, из Костромы в Нижний Новгород: здесь ярмарка из ярмарок, целый город, состоящий из шести тысяч ларьков…

Из Нижнего, где я встретил Анненкова и Луизу — двух героев «Учителя фехтования» возвратившихся в Россию после тридцатилетнего пребывания в Сибири… в Казань неизменно вниз по «матушке» или по «батюшке» Волге. Затем в Камышин. В Камышине — внимание! — я отправляюсь к киргизам… Найди на карте озеро, вернее — три озера: первое из них — озеро Эльтон. Там я ночевал в палатке посреди степи. Из Астрахани привезли солончакового барана, в сравнении с которым нормандские бараны ничего не стоят. Хвост нам подали отдельно — он весил 14 фунтов.

От озера Эльтон следуй за мной на озеро Баскунчак. Это очень красивое озеро, имеющее две мили в окружности. Когда мы объехали вокруг это озера, меня спросили, не хочу ли я увидеть ещё одно озеро, третье по счёту. Но в тот момент я был по горло сыт водой и степью. Я снова поплыл по Волге и прибыл в Царицын. Ты найдёшь Царицын на том месте, где Волга близко сходится с Доном. Там я сел на судно, которое и доставило меня в Астрахань.

Прибыв в Астрахань, я немного поохотился на берегах Каспия, где в таком же изобилии водятся дикие гуси, утки, пеликаны, и тюлени, как на Сене — лягушки и каменки. Возвращаясь, я нашел у себя приглашение от князя Тюменя. Это в некотором роде калмыцкий царь; у него пятьдесят тысяч лошадей, тридцать тысяч верблюдов и десять тысяч баранов, а сверх того очаровательная восемнадцатилетняя жена с раскосыми глазами и жемчужными зубами: говорит она только по-калмыцки. Она принесла мужу в приданное полторы тысячи шатров — у него их было десять тысяч со всеми их обитателями. Князь у которого кроме пятидесяти тысячи лошадей, тридцати тысяч верблюдов, десяти тысяч баранов и одиннадцати тысяч шатров, имеется двести семьдесят священников, из коих одни играют на цимбалах, другие — на кларнетах, третьи — на морских раковинах, четвёртые — на длинных трубах длиною в двенадцать футов — прежде всего устроил нам в своей пагоде «Те Деум» огромное достоинство которого заключалось в его краткости. Ещё пять минут — и я вернулся бы к тебе лишённый одного из своих пяти чувств.

После он дал, ей-богу отличнейший завтрак главным блюдом была лошадиная ляжка. Если увидишь Сент-Илера, передавай ему, что я присоединяюсь к его мнению, будто в сравнении с кониной говядина — та же телятина. Я говорю телятина, ибо полагаю, что из всех сортов мяса ты более всего презираешь телятину. После завтрака для нас устроили скачки в которых участвовало сто пятьдесят лошадей с юными калмыками обоего пола в качестве наездников… В этих скачках приняли участие четыре придворные дамы-княгини… Приз, состоявший из молодого коня и коломянкового халата, получил тринадцатилетний мальчишка…

После того нам показали скачки шестидесяти верблюдов, на которых без седла сидели калмыки в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет.

После этого мы переправились на другой берег Волги, которая перед дворцом князя Тюменя имеет не более полумили в ширину и увидели табун диких лошадей в четыре тысячи голов… Князь извинился что не может показать мне больше его только накануне предупредили о моём приезде, и это всё что удалось согнать за ночь.

Тут началось изумительное зрелище: ловля диких лошадей с помощью лассо. Неосёдланные кони с всадниками-калмыками мчались прямо в Волгу. Десять, двадцать, пятьдесят лошадей бесновались в воде, катались по песку, лягались, кусались, ржали; целый шквал всадников; кто его не видел, не может даже представить себе этой картины.

Мы снова переплыли Волгу и приняли участие в соколиной охоте на лебедей. Все это — охота, костюмы князя, княгини и её придворных дам — производило какое-то средневековое впечатление и привело бы тебя в совершеннейший восторг, хотя ты и поклонник современности. Потом сели за стол. Начали с куриного бульёна, который живо напомнил мне наши ужины в Сент-Асизе: будь он сварен из ворона, сходство было бы полное. Остальные блюда за исключением лошадиной головы, начинённой черепахами, были заимствованы из европейской кухни. Одновременно с нами триста калмыков поедали во дворе мелко нарезанную сырую конину с луком, мясо двух коров и десять жареных баранов. Мне не удалось видеть свадебного пира Гамачо, но теперь, побывав на празднестве у князя Тюменя, я не жалею об этом. Поверишь ли ты, что я ел сырую конину с зелёным луком и нашел её необыкновенно вкусной. Не скажу этого о кумысе. Фу!!! Легли поздно, вечером пили чай в шатре у княгини. У меня в саду мы будем пить чай в совершенно таком же шатре. Поскольку я был героем праздника, меня обрядили в шубу из чёрного каракуля. Два калмыка изо всех сил затянули на мне серебряный пояс, и талия у меня сделалась, как у Анны.

Наконец, мне вложили в руку хлыст (нагайку), которым князь Тюмень махом убивает волка, ударив его по носу. Ты увидишь всё это.

На другое утро каждому из нас принесли прямо в постель большую чашку верблюжьего молока. Я проглотил его, вручив себя Будде. Скажу тебе по секрету, что Будда — не надёжный бог, и если бы его алтарь находился на открытом воздухе, я воздал бы ему должное. Наконец после завтрака я распрощался с князем Тюменем, потеревшись своим носом о его нос, что означает по-калмыцки «Твой навсегда», — распрощался так-же и с княгиней прочитав ей следующий экспромт:

Для царства каждого

бог начертал границы,

Там высится гора, а

здесь река струится;

Но был всевышний к

вам исполнен доброты:

Степь он бескрайнюю

вам дал, где изобилье

И трав и воздуха. Вы

царство получили,

Достойное и вас и

вашей красоты.

Сам понимаешь, что, когда эти стихи были переведены на калмыцкий, сестра княгини захотела, в свою очередь получить мадригал. Я тот час же отчеканил ей следующее:

Распоряжается господь

судьбою каждой:

В глуши вы родились,

мир одарив однажды.

Улыбкой неземной и

взором колдовским.

Так стали обладать

пески счастливой

Волги

Одной жемчужиной, а степь — цветком одним.

Все это вознаграждалось улыбками, которые ничуть не стали хуже оттого, что сияли не в Париже. Однако, как сказал своим собакам король Дагобер, и с самой лучшей компанией рано или поздно приходится расстаться. Пришлось расстаться с калмыцким князем, с сестрой калмычкой, с калмыцкими придворными дамами… Я было попытался потереться носом о нос с княгиней, но меня предупредили, что эта форма вежливости принята только между мужчинами.

Как я сожалел об этом!..».

В Калмыкию Александр Дюма ездил на казённом пароходе «Верблюд». Выехал из Астрахани утром 17 октября, а вернулся 18 октября к вечеру. Об этом, как и о других подробностях его пребывания в Астрахани, говорится в рапорте № 12 от 26 октября 1858 года написанном полковником Сивериковым. На основании этого документа становится ясно, что приведённое ниже письмо Александр Дюма написал 21 октября в доме коммерции советника Сапожникова, где жил всё время пребывания в Астрахани. 

Источник: Л. Прокопенко «Советская Калмыкия» № 144

Подписывайтесь на наше сообщество ВКонтакте и делитесь своими идеями: vk.com/hardabarda